Автор
Игорь Корниенко
Писатель

Ковчег (Вода стирает камни). Вторая часть

***

Теперь, после встречи под сводами храма Успения Пресвятой Богородицы, Маша не смотрит на дверь квартиры шесть, закрывает глаза и проходит эти два-три шага в темноте, держась за перила. В эти мгновения воронка заглатывает и утаскивает квартиру в небытие черной дыры.

— На самое, самое дно, — спускается Маша к подъездной двери и открывает глаза, а за спиной больше нет злосчастной квартиры: одна сплошная стена из морской воды с тиной и медузами.

У 3«Б» первый урок рисования. Рисовали фрукты. Прозвенел звонок, Мария Игоревна попросила сложить альбомы у нее на столе.

— А Данилов обзывает меня и мое яблоко нехорошими словами, — пропищала Катя Латышева.

Учительница взяла альбом, яблоко, кроваво-красное, ожило, сильно разбавленная водой акварель закрутилась спиралью — и вот на месте фрукта зародыш в позе эмбриона смотрит на нее большим, черным, отцовским глазом.

— Что это?.. — тонко, испуганно спросила Мария Игоревна, а краска уже стекает с альбомного листа ей на подол белой юбки, в тонкую, черную полоску.

— Мария Игоревна, — так и застыла с открытым ртом и широко распахнутыми глазами Катя.

Между ног распустился букет алых роз. Кляксы просочились сквозь ткань, прикосновение — мокрое, неожиданное, Мария Игоревна вскрикнула, поднялась, красные стрелы расчертили юбку косыми линиями.

— Господи!

— Катька родила! — кричит весело третьеклассник Костя Данилов.

Катя Латышева не сводит глаз с окровавленного пятна на юбке учительнице.

— Черт! — Мария Игоревна прикрылась альбомом, — всем на перемену. Данилов за родителями хочешь сходить, как я погляжу, — голос недостаточно громкий, но с учительскими нотками, — Катя, у тебя очень реалистичное яблоко. На пятерку. С водой в следующий раз не перебарщивай…

— Как на кровь похоже, — прошептала Катя.

***

Иногда знаки настолько очевидны, что страшно. Пугающе откровенны совпадения, намеки прямолинейны, все конкретно и ясно. В лоб.

Кровавое пятно между ног. Вода окрашивается в розовый, Мария Игоревна снова и снова смывает акварель холодной водой из-под крана.

Красный цвет, цвет правды.

— Боже, помоги, — слышат кафельные плиты женского туалета, — помоги поступить правильно.

Говорит тихо, яростно вытирая ладонью темный мокрый след на юбке.

А перед глазами ожившее яблоко подмигивает единственным глазом:

— Продай бабкину квартиру, рассчитайся с попиком, — скрипит голос, как по плитке ногтями, — не будет житья, не даст спокойно жить, пока своего не получит церковник.

Голоса матери и отца слились в противный давящий скрежет.

— Если свет зажегся красный, значит двигаться опасно, — вслух, громче шума воды и голосов, начала Мария Игоревна, — желтый свет — предупрежденье: жди сигнала для движенья.

Хлопок двери стал сигналом.

Мария Игоревна закрыла воду.

— Маша, — математичка Софья протянула альбом, она подняла его с пола, — какие страсти в третьем классе рисуют, а что будет дальше.

— Это яблоко, — выдохнула Мария, — а ты что подумала?..

Осмотревшись для верности, точно ли одни они в дамской комнате, математичка, нагнувшись к коллеге, полушепотом сказала:

— Как будто младенец в утробе.

***

Ветер шуршит остатками листвы, а Маше то и дело кажется, за ней кто-то идет. Не оборачивается. Ускоряет шаг. Она знает, кто это.

Гоблин нагоняет ее, в костюме и черных очках, огромный, обезьяноподобный. Он пытается схватить ее прямо здесь, на узкой тропинке в парке, и шум листвы становится шумом надвигающейся воды. Волна вырастает из-под земли, накрывает деревья, сбивает с ног преследователя, он кричит, барахтается, все тщетно, поток уносит его в морскую круговерть. Очки сверкают стеклами на солнце, это все, что оставила вода от телохранителя. По щекам Маши скатилась пара капель за воротник. Обернулась. Пустая, усыпанная пестрой листвой дорожка посреди реденьких деревьев, и невыносимо острый, солоновато-горький запах моря. Она вдохнула его, воздух освежил горло, заполнил легкие непривычной кристальной чистотой. Небо спустилось, Маша нырнула в его синеву.

В небо, как в море. С головой в облака:

— Помоги, Господи.

Что-то мягкое нежно коснулась лба, скользнуло по носу к губам.

Маша поймала это в ладонь, приоткрыла глаза, в щелочку между пальцев разглядела что-то белоснежное, на ощупь словно паутинка, пух. Раскрыла ладонь, перышко тут же подхватил ветер.

Небо услышало.

14 — еще не засохшей красной краской на двери, единица больше походит на неровный с длинным подтеком крест — †. И соседка, новоокрещеная Лаванда Вишневская, с пудельком на руках:

— Хулиганы какие. В нашем поселке скоро порядочных людей не останется, — в новом парике и халате под хохлому, — то-то Звоночек после обеда такой нервный…

— Разберемся, — все, что сказала Маша.

— А я стих как раз сегодня по утру написала. О безумии мира. Безумии каждого дня. Оно начинается так, — закатила глаза поэтесса, пес тявкнул, — что приготовил день? Лишь вечер это знает. И нечего на утро напирать…

Дверь с красной меткой бесшумно закрылась.

***

Сразу прошла в ванную, включила воду, села на край ванны. Вода журчала в сливном отверстии раковины, убаюкивала. Бабушка рассказывала плохой сон воде. Бывает, проснется еще дотемна и сразу в ночнушке к раковине, откроет холодную воду, нагнется к струе, забубнит, закрыв глаза. Маша подглядывает за бабушкой, потом спросит обязательно:

— А про что сон был?

Молчит бабушка. Нельзя значит даже вспоминать о ночном кошмаре.

— А глаза почему закрываешь? — не унимается Маша.

— Так легче вспоминать, что приснилось, — тепло и мягко говорит бабушка, –ты тоже, если что, плохое водичке расскажи, она все выслушает, запомнит и унесет прочь от тебя. Всю беду, всю злобу…

Маша так и не воспользовалась советом, по детству сны забывались, стоило открыть глаза, в юности не верила, рациональность побеждала, сейчас Мария Игоревна слегка согнулась, облокотившись на стиральную машинку, щекой касаясь водяной струи, зашептала.

Вода попадала в рот, брызгала на лицо и под ворот. Вода впитывала, вода вытягивала слово за словом из Маши и растворяла в себе. Вода очищала…

Муж успел дважды постучать поинтересоваться, все ли у нее хорошо?

Голос у Гены показательно спокойный, но Маша слышит дребезжание глубоко скрытой паники. И она не будет паниковать, как бы ни хотелось дико заорать, разбить что-нибудь, потом ходить по квартире и канючить и ныть, что жизнь — дерьмо…

В третий раз Гена постучал:

— Я смыл это с двери, — весело сказал, хохотнув, — пусть теперь весь дом нюхает, чем поповские шутки пахнут, — рассмеялся что закашлял, — ядреный растворитель.

Закрутила кран, поймала себя на мысли, что любит этого долговязого мужчину за его ребяческое простодушие и непохожесть.

— Уверен, все разрешится, ты даже не волнуйся, — доносится из-за двери, — если так, найду я этот, чертов, миллион, нарисую.

— Вместе будем рисовать, — выглянула улыбка с двумя прищуренными глазами, — нам вдвоем никакие бандиты не страшны. Мы ведь похлеще этих Бонниклайдов.

Муж и жена обнялись, впервые за все дни после потопа.

***

Она видит огромную стену одной стороны ковчега. Стена исчезает в облаках, за ней она слышит гул бушующего моря.

— Там же ребенок! — Маша бросается на доски. Стучит, царапая кулаки, кричит: — Там за стеной остался младенец!

Доски кровоточат, из щелей вытекает густая жидкость, пачкает руки. У Маши руки по локоть в крови.

— Какой же это ковчег, если за стеной остался ребенок?!

Грудь Маши, живот покрылись алой горячей кровью. Маша кричит, захлебывается от крика и просыпается, оттого что кто-то дернул ее за ладонь и сказал:

— Тут я, мама.

В спальне светло, в горле застрял крик, и страх дрожит на кончиках пальцев рук. И дата в календаре, превратившаяся с помощью фломастера в черный квадрат, огромной стеной над Машей как продолжение сна…

Затошнило. Зажав ладонью рот, стараясь не разбудить мужа, в ванную.

Вода как всегда привела в чувство. Пока умывалась, повторяла в себе:

— Все, что ни делается, делается!.. Решилась, значит, делай!..

Собралась за десять минут, не хотела встречаться с Геной глазами. Боялась, что взгляд выдаст. Ранит. Убьет. Не поцеловала его впервые, ушла, тихо закрыв дверь на два оборота.

Из-за двери поэтессы доносилась музыка, знакомая с детства, но сегодня любимые ноты резали на живую, без наркоза.

— Миллион, миллион, миллион, — зачитывала приговор женщина, которая поет. Соседка ей подпевала, — миллион, миллион, миллион…

Маша побежала.

Из подъезда выскочила под дождь. Под козырьком крыши набрала подругу:

— Я готова.

Подруга так же коротко ответила:

— Еду.

***

Пока подруга ставила машину, Маша нашла киоск у больницы, купила пачку сигарет. Она курила однажды в старших классах, разочек затянулась, зашлась кашлем до слез, больше к сигаретам не прикасалась.

— Теперь вот захотелось, — сказала продавщице.

Продавец грустно ответила:

— Не советую. Кукольное все это. Искусственное, — и вытряхнула из окошка пепельницу, полную ржавых окурков, под ноги покупательнице, — вот так и здоровье, и детей потом выбросишь.

Маша взяла пачку Винстон, распечатала, достала сигарету:

— Черт, — ругнулась, — огонь.

Покупать в киоске она точно не будет ни спички, ни зажигалку, осмотрелась — никого.

— Все, что ни делается, — сказала и выбросила пачку в дождь.

— Деньги не экономим, — подоспела подруга, — ай-я-ай…

— Это порывы.

— Хоть не позывы, — хмыкнула, взяла под руку, — не роды же…

— Сны такие, знаешь, снятся странные. Не человеческие.

Подруга ждала продолжения. Медленно шли по крытой аллее к серому пятиэтажному зданию городской больницы.

— Ковчег я строю.

— Ну.

— Каждую ночь почти строю.

— От потопа который, что ли?..

Маша не успела ответить.

— Так во сне чего ни приснится, — успокоила подруга, — мне раз, помню, приснилось, что у меня между ног хер вырос. Типа мужиком я стала. Проснулась, и не поверишь, сразу полезла, проверила, все ли на месте.

— И как? — Маша сдерживала улыбку, — вещий сон?

— Ага, до колена вещий, — пробасила, — все можно объяснить, поверь, и мой член, и твой ковчег. Ты явно от попа-шантажиста защиту возделываешь. Стену строит твое подсознание…

Кивнула Маша:

— А с членом твоим что?..

Вместе рассмеялись в ответ.

***

Из всего, что происходило в кабинете, Маша запомнила не многое.

Сначала ощущение, что с каждым шагом до кресла-кровати в нее впитался весь свет. Она высосала даже бледное солнце за окном. Потемнело вокруг.

Как же так, мучила мысль, теперь свет, что во мне, выскребет этот в меру лысоватый, в меру волосатый врач?!

Опоры для ног обожгли беззащитную кожу, свет погас, Маша закрыла глаза. Голос врача превратился в знакомый шум. Маша почувствовала прикосновение к бедрам, чтобы не закричать, она растворилась в темноте, в воде.

Маша увидела, как дверь с номером 6 выбивает волна — это взорвались трубы и батареи в квартире. В спальной комнате и в зале. Выбило краны в ванной и на кухне. Вода горячая и холодная встретилась в коридоре прихожей, смешалась в единый могучий поток…

— Этого не может быть, — голос врача, испуганный, и Маша открыла глаза.

В меру лысоватый врач смотрит на свою руку в перчатках, а на кончиках резиновых пальцев балансирует белое перышко.

Волна подхватывает Марию, выносит из палаты легко, как перышко, как пушинку, проносит мимо подруги и дальше по мрачному, душному коридору больницы, где ей трудно дышать, выносит на свежий воздух, на свет.

— Машка?! — подруга попыталась схватить Марию за руку, увидела врача, — что, уже все?!

Врач махнул головой:

— Она девственница.

Подруга сказала:

— Нет. Она же беременная.

Врач повел плечами:

— Да, беременная. Девственница.

— Ковчег, — прошептала подруга и побежала.

Растерянный, ничего не понимающий, словно только родившийся врач повторил про себя, а потом вслух:

— Ковчег.

И перекрестился.

***

— У подъезда потоп, — сказала подруга, заезжая на газон возле дома.

Маша не слышала, Маша спала на заднем сидении без сновидений.

А до поселка уже дошла весть о чуде.

Кто-то говорил — Второе пришествие.

Кто-то — брехня.

Синдром Девы Марии — планирует назвать статью журналист городского еженедельника.

Лаванда Вишневская начала писать стихотворение о соседке, но пока застряла на первой строке — Ты утренней звездой зажглась на небосводе…

Гена увидел машину подруги, подбежал, не сдержал слез.

— Это правда?!

Подруга выбралась из салона, обняла мужчину:

— Правда.

— Я папа?

— Папа, — похлопала по спине, — а мама пусть поспит. Натерпелась. У вас-то что? Поповскую квартиру снова затопил?

Гена шмыгнул носом, посмотрел на небо, лбом поймав первую снежинку грядущего снегопада:

— Оно само, — сказал и лукаво улыбнулся кому-то там наверху.

Комментарии 0
По времени
  • По времени
  • По популярности
Отправить (Ctrl+Enter)

Вам может быть интересно

все авторы