• Русские судьбы
Автор
Сергей Арутюнов
6 публикаций
Поэт, публицист

Благодатный луч новомученика

В моей семье имя Ивана Ивановича Артоболевского произносилось абсолютно особенным образом – с тем неподменным внутренним трепетом, который говорит о глубочайшем уважении к человеку.

И дело здесь состоит не в наградах и званиях (академик, Герой Социалистического Труда), а в том, какой неразрушимый след его персонального внимания пролёг через личную судьбу поминающего. У каждого из нас таких определивших будущность людей насчитывается один или двое...

***

В ранние пятидесятые, ещё до смерти вождя народов, отец (в ту пору – аспирант Грузинского политехнического института) прибыл в свою первую командировку в Москву на семинар по теории механизмов и машин в Институте машиноведения.

– Вы не дадите мне домашний адрес академика Артоболевского? Его сегодня не было, а мне было бы крайне желательно с ним переговорить.

И по делу весьма неотложному… – обратился он к секретарю.

– Горького, девять. Позвольте, запишу Вам, а то заблудитесь, хотя там и несложно.

Это здание на Тверской – в пяти минутах от Манежной. Охрана, документы, подъём на этаж, учтивый, но всё равно кажущийся слишком резким и громким звонок. Из распахнувшейся двери кабинета – всегдашнее:

– Вы ко мне?

– Да, Иван Иванович, к Вам. Позвольте представиться, я из Тбилиси… Анализируя Ваш учебник, обнаружил несколько неточностей и хотел бы обсудить их с Вами, если бы у Вас нашлось немного времени.

После таких слов молодого человека можно было бы с порога выставить за дверь, но Иван Иванович поступил иначе:

– Неточностей? Крайне любопытно! Проходите, пожалуйста, не стесняйтесь. У нас просто. Аннушка, чаю!

Они проговорили всю ночь. Первые главы фундаментального двухтомного труда «Теория механизмов и машин» получили непрошенного, несколько дерзкого, но в чём-то по-своему правого оппонента.

– Вам надо в Москву, – сказал Иван Иванович, провожая гостя. – У вас оригинальное видение, не заёмное… Когда Вы едете назад? Запишите мне свой адрес, я напишу Вам, как только пойму, как дальше поступить.

«Воплощённая мягкость» – примерно такой была его речь, рассказывал отец. Истинные интеллигенты, аристократы ничем не кичатся. Никогда. Ни с кем и ни при ком. Спесь, надменность, вычурность и вздорность характера – черты с трудом выбивающихся из простонародья людей, обуянных гордыней, отчаянно и отчасти болезненно уважающих свой общественный успех и быстро накопленное состояние.

Вскоре от академика последовала рекомендация на кафедру начертательной геометрии и черчения Университета дружбы народов, которую тогда возглавлял бесстрашный фронтовой разведчик, замечательный учёный и преобразователь учебного процесса Николай Рыжов.

Лишь годы спустя, уже работая в Издательском Совете, я узнал, что Иван Иванович Артоболевский был сыном расстрелянного священника. Вернее, был один разговор, на который я не обратил внимания.

– Знаешь, а у него же отца расстреляли. Священника, – приглушённо сказал отец матери.

– И что он затаил обиду?

– Нет. Он вообще был каким-то иным и как-то иначе ко всему относился. Не обида. Боль, вечная боль, тихая, но однажды я видел его слёзы. Он говорил об отце и не выдержал. Отвернулся, попросил не обращать внимания. Воли человек был железной, а тут…

***

О протоиерее Иоанне, Иване Алексеевиче Артоболевском, отце Ивана Ивановича, осталось, хвала Создателю, множество свидетельств – фотографии, подробное житие, служба в его честь. Родившийся ровно за сто лет до меня, в 1872 году, он был прославлен в лике святых на Архиерейском соборе 20 августа 2000 года.

Отец Иоанн – первый во втором ряду слева

Фамилия Артоболевский кажется какой-то польской, но на самом деле она греческая и ещё – счастливо придуманная. Её ещё деду священномученика отца Иоанна, «Семёну сыну Семёнова», придумал крестивший его священник.

– Устал я от вас! Семёновых семеро уже сегодня было. Знаешь, а давай-ка ты будешь Булочников, а по-гречески – Артоболевский, ибо «артос» по-гречески значит «хлеб», а Полея – квартал в Константинополе, где пекут хлеб! – блеснул знанием пензенский батюшка и так переменил судьбу мальчика. Корень Артоболевских – в Пензе, откуда по какому-то удивительному совпадению корнями происходит семья моей матери.

Житие отца Иоанна перечисляет следующие вехи: сын священника, духовное училище, Пензенская семинария, где преподавал великий Ключевский, Московская духовная академия, преподавание географии в Филаретовском училище в Сергиевом Посаде, еврейского языка – в Вифанской духовной семинарии, работа об апостоле Павле, женитьба, награждение орденом святого Станислава 3-й степени. Такой судьбе – мирно, торжественно в академических богословских трудах докатываться до заката, не претерпевая ни неурядиц, ни суеты, ни муки, но век оказался иным. Он захотел испытать каждого своего сына на прочность и добился от одних гибели духовной, а от других – телесной. Что выбирать, каждый решал сам. Для верных выбора и не было: умереть, но не отречься – решили они.

***

…Эскалаторы московского метро так похожи на лестницу Якоба: люди чинно, друг за другом, едут либо вверх, либо вниз, но единицы нетерпеливых ещё и идут, и даже бегут по ступеням, обгоняя прочих, ведомые целью или высокой, или низкой…

Первый арест отца Иоанна – в августе 1922 года, обвинение в создании кружка христианской молодёжи в Петровской сельскохозяйственной академии. Грозно сформулировано – «использование своего положения священнослужителя с целью контрреволюционной агитации во время проповедей в храме и в частном быту». Вину отрицал, но согласился, если уж так неприятен властям, выехать вон из только что образованного Союза ССР. Однако выехать не дали – арестовали на вокзале и снова обвинили, но уже в распространении послания патриарха Тихона, призывавшего не подчиняться изъятию церковных ценностей.

Приговор – три года, но батюшка выходит в 1923 по амнистии. Второй арест – январь 1933 года, те же самые обвинения по тем же самым эпизодам 1920 гг. – «участвовал в собраниях для бесед на религиозные темы, на которых вёл антисоветскую пропаганду», приговор – три года, ссылка в Вологду, но вдруг в апреле отца Иоанна освобождают. А вот и третий, последний арест – 1938 год (сыну Сергею – 35, сыну Ивану – 33 года). Обвинён в произнесении следующих слов: «Никогда ещё в истории так не страдал наш русский народ, как сейчас. Но что делать? Наш русский народ – православный богоносец. Придёт время, он покажет свою силу и свергнет безбожное иго силой Божией». «Виновным в контрреволюционной агитации себя не признал, но заявил, что принадлежит к Истинно-Православной Церкви».

Бутовский полигон.

Расстрел.

***

Здесь я должен и обязан дать слово одной нашей замечательной современнице и исследовательнице: подробным изучением трудов отца Иоанна занялась в книге «Материнские заметки» улыбчивая и внимательная Анна Сапрыкина.

Она, в частности, отмечает об Иване Ивановиче, что будущему академику как сыну «попа-лишенца» не давали поступить в институт, и, казалось бы, сын должен был затаить недовольство отцом – ну что бы ему ради детей не смириться, не отложить крест в сторону, а раскаяться в прежних заблуждениях и продолжить карьеру лектора, «раз уж время такое»?

Нет. Извините, но нет. Такой логики поведения, таких мыслей и чувств хамских в этой семье не было.

«Боль, вечная боль». И вечная благодарность отцу, неизменно сквозящая во всех воспоминаниях о детстве (И.И. Артоболевский «Жизнь и наука»). Вот что такое высота духа, семейственный очаг как подножие будущей славы и жизнь, исполненная смысла и всего, что должно в ней быть, пусть бы она сто раз была разорвана революциями, гражданскими войнами и террором пополам. Если посеян тихий свет, его уже не загасить, если человек не решит погаснуть сам, до срока обратившись в соляной столп или в пересохший колодец, и выбирать в жизни гавань потише. «Дайте дожить» мертвит и сильных когда-то духом, и светлых, и чистых. Так их и покрывает болотная ряска, и ещё живых утягивает на дно.

Нельзя не видеть рифмы «Жизни и науки» Ивана Ивановича с последним трудом отца. Его название «Жизнь и её уроки» 1917 года издания. В маленьком музее отца Иоанна при храме Митрофана Воронежского Анна нашла множество его брошюр, из которых приводит несколько цитат. В них – мысли о христианском воспитании.

«…школа должна признать свой исторический грех, что дело выучки всегда занимало в ней господствующее, вернее – неизмеримое положение в сравнении с делом воспитания – воспитания глубокой и твёрдой человеческой личности, – с делом раскрытия духовных запросов человека, образования определённого и ясного мировоззрения, с которым безбоязненно можно было бы каждому вступить в жизненный водоворот».

В подробном анализе Анны видим не только лик святого, но безгранично ясного и твёрдого теоретика православного воспитания – отграниченные от любого зла строки, взывающие к семье и школе, побуждающие пробудить в родителях родителей, дать им понять сугубую важность семейного взгляда на мир.

Не поздно ли и не тщетно ли? Сегодня и сейчас отец Иоанн обращается к нам. Спасение он видел в объединении семьи и школы (именно так будет назван советский педагогический и поразительно популярный в своё время журнал).

Мы многого не поняли в истёкшем от нас, но ещё таком ранящем нас богоборческом двадцатом веке: как, например, главой научной отрасли мог стать сын лишенца. Что век ценил, а что преследовал до конца, чему не давал развиться. Что за прихотливый характер был у того восставшего на Создателя демонизма, и чем он расплатился за него, и каковы результаты, помимо поломанных судеб и соблазнённых душ, отката на несколько веков назад и в нравственном развитии общества, и в иных, но неизменно берущих начало в нём сферах. И, главное, что проросло сквозь напластования безбожия, что выжило, несмотря ни на что, а что больше никогда не поднимется из-под них, кончилось и как феномен культуры, обещав дать плоды, но не пойдя дальше завязи.

Корень верного воспитания, по отцу Иоанну, – живой пример жизни родительской. Это – открытая настежь для детей библиотека, и настежь открытый дом, и общий с любыми гостями стол и беседа.

«Мы не должны бояться выносить наружу нашу слабость, наши мучительные сомнения, нашу борьбу душевную. Будем правдивы!» – взывает он. «Доверие детей подрывается прежде всего нашей неискренностью, неправдивостью… дети скорее полюбят нас в нашей слабости, наших сомнениях, чем в нашей неправде».

Иван Иванович в «Жизни и науке» пишет: «…а кто же заложил во мне этот интерес к искусству и людям, творящим его? В первую очередь, я обязан моему отцу, который привил мне вкус к чтению, ознакомил меня с лучшими произведениями корифеев мировой и русской литературы, развил у меня стремление изучать историю культуры человечества».

Посмотрим же ещё раз на просьбу отца Иоанна к нам просто быть людьми:

«Дело воспитания! Не являются ли эти слова чуждыми для многих – теперь, когда и самоё рождение детей встречается не как благословение неба, не со слезами радости, а с искривлённой улыбкой недовольства и неразумными словами ропота! Вот почему мы с лёгким сердцем от самой колыбели готовы всецело возложить дело воспитания на чужие плечи. Как будто труд наёмника способен когда-нибудь заменить ласку матери или благоразумное руководство отца! В лучшем случае, принимая этот труд на себя, мы всеми силами стараемся облегчить его для себя; мы страшно боимся сделать из него подлинный и действительно достойный подвиг жизни; и мы вовсе не желаем, чтобы этим трудом нарушалось обычное, греховное, исполненное себялюбия течение нашей жизни. И в этих целях мы прибегаем к излюбленному с давних пор, обычному средству – учить и воспитывать словами, а не делом, не живым примером своей жизни. А между тем, кому же не известно, что устойчивое направление воли в сторону добра, любовь к добру производится ощущением действенного добра, когда оно открывается в нас как действующая сила? Сердце – источник духовной жизни; но исправить сердце одним учением нельзя: учением не даётся живого расположения к добру. Как бы ни были красноречивы и убедительны наши суждения – при таких условиях они останутся бесплодными: сердце не слушает логики. Всё это хорошо запечатлено в старинном и всем известном изречении: «Слова учат, а примеры влекут», – побуждают, заставляют делать. Это положение настолько для всех очевидно и несомненно, что вскрывать его жизненную правду было бы просто странно. Мы указали бы на одно. Всем известно, что христианство – великая возрождающая сила в истории человечества; этого никто не отрицает. Но почему оно является таковым? Потому что за христианством, за Христовым учением стоит живая личность Христа, явившего миру всю силу, всё величие и красоту добра. Какой бы след остался в сердцах людей от Его заповеди о любви и самоотвержении, если бы не было крестного подвига Христова, исполненного величайшей любви и самоотвержения! И дело воспитания, чтобы быть действительно плодотворным, должно являться для нас подвигом, исполненным самоотвержения».

И далее – после призыва быть правдивыми:

«…сомнения – если они серьёзны и искренни – не страшны: глубокая вера всегда проходила через горнило сомнения. Не забудем, что и у многих учеников Христовых их вера в Божественного Учителя, запечатлённая их кровью, прошла через сомнения. И Христос не осудил и не отверг ни Фому в его упорном сомнении, ни отца бесноватого отрока в его душевном разладе, вырвавшем из его груди крик: «Верую, Господи! Помоги моему неверию!» (Мк. 9, 24).»

***

Я спрашивал мать, говорил ли ей отец слова любви.

– Он никогда не говорил «я тебя люблю». Тогда было не принято. Это сейчас направо и налево – «я люблю тебя, я люблю тебя», и – обесценивается. Должно быть и так понятно, что любит, и говорить ничего такого не придётся, – сказала мать.

Когда я думаю о том, что побудило Ивана Ивановича семьдесят лет назад распахнуть дверь перед нищим безвестным аспирантом, я думаю – Любовь. Та самая Христова Любовь – не к выделяемым почему-то в отдельную категорию «странникам и каликам перехожим», а ко всем людям разом, та самая любовь, которую исповедовал сын священника и новомученик отец Иоанн и завещал её своему сыну, а она уже благодатным лучом пронизала и моего отца, и направила, и оберегала, сколько могла.

Москва не рай. Здесь в течение последних двух-трех веков торжествовала передовая научная мысль. Религиозная веротерпимость уживалась с ней, порой сквозь пальцы смотря на то, как наука отпадает от Церкви, превращается в адский механизм, готовый перемолоть миллионы жизней ради торжества человеческой гордыни…

Но светочи загораются и светят, и не находится им достаточно ревнивых гасителей правды и любви: свет пробивается и сквозь самые плотные заслоны и завесы.

Это горит и не сгорает в нас Любовь Христова, светит всем нам Его Правда.

И такими словами теперь взываем к духу святого подвижника отца Иоанна:

Тропарь, глас четвёртый:

Нивы церковныя благодатный клас

Плод сторичный яве приносит,

воспитуя глаголом духовным верныя,

укрепляет надеждею небесных,

манною богомыслия насыщает

Тихону Святейшему соработник мудрый,

вся претерпевает злострадания

сладкословесный свидетель Истины Иоанн,

молитвенник о душах наших.

Кондак, глас четвёртый:

Семя Божия звания восприим

доброю землею своего сердца,

умножал еси веры сеяние, Иоанне мудре,

мольбами же слезными

ниву Церкве орошая,

жатву ангелов многоусугубил еси,

иже класы восприяша праведных душ,

возделанных тобою, священнострадальче.

Комментарии 0
По времени
  • По времени
  • По популярности
Отправить (Ctrl+Enter)

Вам может быть интересно

все авторы