• Культура
Автор
Василий Дворцов
Писатель

Удержание русскости в России. Часть третья

«Соработники словом и сослужители Слову». Литературный процесс глубиной художественной проработки новоприобретаемого народного опыта, полнотой охвата его тем и сюжетов должен постоянно отвечать интеллектуальным и эмоциональным запросам общества. Труд писателя — в осмыслении, отборе и эстетизации характерных фактов и главных тенденций современности, уложении их художественными образами в фундамент мировоззрения будущего. Из века в век, от поколения к поколению. Написаны книги восемнадцатого века, написаны девятнадцатого и двадцатого. Пишутся двадцать первого — Бог каждому времени посылает своих свидетелей. Не вычислима и не объяснима раздача Им талантов, но в том, с каким постоянством и щедростью осыпается литературная Россия благодатью вдохновений, есть наша непреходящая радость сознания Его любви, наша уверенность и сила, наше оправдание: оправдание через промыслительную надобность своему народу.

Поэт нравственно обязан быть народным. В России понятие народности в оценке писательского труда неизменно, пожалуй, со времён Дмитрия Веневитинова: народность «отражается не в картинах, принадлежащих какой-либо особенной стране, но в самых чувствах поэта, напитанного духом одного народа и живущего, так сказать, в развитии, успехах и отдельности его характера».

О единочувствии говорил и Аполлон Майков: «На нас, писателях, лежит великий долг — увековечить то, что мы чувствовали со всеми. Нам следует уяснить и осязательно нарисовать тот идеал России, который ощутителен всякому». Аполлон Григорьев: «Поэты суть голоса масс, народностей, местностей, глашатаи великих истин и великих тайн жизни, носители слов, которые служат ключами к уразумению эпох — организмов во времени, и народов — организмов в пространстве». А в молитвенной формуле Церкви: «единеми усты и единем сердцем».

Так только и следует понимать: сегодняшнюю политико-экономическую изоляцию писателей от читателей, искусственное отчуждение интеллектуальной элиты от своего народа. Коррупционно-рыночный зажим «голоса масс» — преступление против промысла Божия.

В аномальной ситуации отсутствия читательской реакции писателям как никогда необходима литературная критика, необходима её ориентирующая помощь в сохранении взятого направления, в удержании уровня, в защите от отчаянья трудового одиночества.

Русская литературная критика, со своей специфичностью развития из «штилевых» споров времён Тредьяковского и Сумарокова — через перетягивание каната философией эстетики Веневитинова с эстетической публицистикой Белинского, через все «измы» ХХ века — до победного прорыва Лобановского национализма сквозь Яковлевский коминтерн, русская критика никогда не укладывалась в рамки меж искусством и наукой, меж поэзией и литературоведеньем. Она всегда была грозовым фронтом мировоззрений и наковальней общественного мнения.

Рецензии, обзоры, критические и проблемные статьи, монографии и диссертации, вроде бы только оценивающие и истолковывающие, глоссирующие и комментирующие новоявленные художественные произведения, зачастую становились у нас политическими и гражданскими актами, религиозно-исповедальными поступками.

Поэтому не будем даже поминать хоронёров русского литературного процесса. Фамилии и лица критиков, обслуживающих литрынок, как и их выдвиженцев на буккеры, нацбесты и большие книги нам и так вбивают через экраны НТВ и «России-К», через колонки «Коммерсанта», «Московского комсомольца», через сайт «РЖ». Они же и в списках встречающихся с Президентом РФ, и выезжающих в заграничье представлять русских за счёт русских. Пусть глумятся, пусть поют и пляшут, морализируют и философствуют, пусть делят нашу шкуру. Разрушение России и конец русской культуры — их природные чаянья. И корм.

Мы же о нашем.

От начал Киевской и Ладожской Руси мы лишь Ордынским периодом выпадали из общеевропейского цивилизационного котла. Союзничая и воюя, заимствуя и конкурируя, столетиями наши политика и искусство, торговля и товаропроизводство, образование и наука заплетались и диффузировали с европейскими. А преодоление Смуты, колонизация Зауралья и выход к морям позволили нам занять достойное место в ряду нарождающихся империй, разносящих европейскую законность и просвещение в колониях Америк, Африки и Азии, цивилизаторствуя и стандартизируя под себя местные культуры.

Мы — европейцы. Но — Восточные. И дело не в кровном противостоянии славян и германцев, угров и кельтов, ромеев и тюрков; главное, в чём мы упорно сохраняли и развивали свою самобытность, свой культурно-исторических тип — в нашей вере, в нашем Православии.

Однако с революций Петра мы, вначале аристократией, а затем и всё более широкими кругами, коммуникативно и этикетно, идейными увлечениями и политическими пристрастиями, причёсками и одеждой становились европейцами прозападными. А далее коммунистический атеизм подсёк нашу вероисповедальную культуро-созидающую и государство-образующую ось, «свободой совести» духовно сравняв нас с уже музейно-католическим или, точнее, с иудео-протестантским меркантилизмом, лишив перспектив самобытного развития. Ныне деспотия капитализма окончательно синхронизирует наши управленческие, образовательные и культурные институты с западноевропейскими, обрекая и рационально и сенсуально русских детей становиться космополитами. И именно поэтому наш экономико-управленческий афронт, наше российское национально-социально-политическое фиаско — только фрагмент, всего лишь частный случай крушения общемирового прагматизма и утилитаризма. Конца рационалистической цивилизации Великого Инквизитора.

Заведенная атеизмом в мировоззренческую несамостоятельность, перестроечно-застойная РФ ныне в тупиках глобализационных. Королевства и республики, империи и колонии, военные блоки и экономические союзы, банковые и торговые сети, картели и корпорации, династии и кланы, аристократии и общественные движения, научные сообщества, политические интернационалы, народные фронты, партии, мафии — всё то, что скрепляло, регулировало и упорядочивало отлекаленный под западноевропейское постхристианство механистический мир научно-технического прогресса, вдруг разом завибрировало, закружилось и впало в невозвратное пике производственных стагнаций, банкротств, дефолтов, революций и войн. Кажется, сама Земля сотрясениями и цунами, пожарами и тайфунами пробуждает и возбуждает человеческое сознание, нудя сбросить рутинёрство материализма.

И так уж нам посчастливилось родиться во время перемен, но все мы участники и свидетели заката и восхода культурных эпох, свидетели и участники принципиального переворота человеческого сознания. Так уж нам посчастливилось, но именно на нас закончилось трёхсотлетие искушений, убеждений, наслаждений и насилий безбожностью. И нам выпало встречать возвращение миру религиозного типа мышления, реставрацию религиозно устроенных обществ и государств, возрождение религиозного бытия народов.

Так уж сложилось — наша стража перед рассветом, и это нам предназначено в самый тёмный час послужить живой, чувствующей и мыслящей связью, стать живыми проводниками меж сменяющимися цивилизациями, вынося из ветхости в новость самое ценное, самую суть, стволовой смысл всего нашего существования — нашу русскость.

Потому как сегодня перед нашей историей, перед нашей культурой, нашей литературой и, в том числе, перед литературной критикой ставится задача, ни больше ни меньше, как удержание русскости в России. Это главная национальная идея, главная мысль о будущем и главный план действия в современности. Задача эпическая, требующая сверхподвига, сверхотдачи, полной подчинённости себя осознанной и прочувствованной миссии. Но всё же выполнимая.

Необходимо лишь волевое, добро-волевое, желанно-волевое принятие на себя ответственности за своё время. За его непрерывность, непресекаемость, связность.

Необходимо лишь сознание, нерасслабляемое, сосредоточенное сознание того, что чем бы мы ни отговаривались и как бы ни отнекивались, но нам придётся отвечать за данную здесь краткость перед Судом вечности.

Необходимо лишь бесстрашно открытое, нелукавое и неленивое сердце, сердце, через которое прокачивается горячая кровь наших отцов и наших детей.

Необходимо лишь постоянно прислушиваться внутри себя к путеуказующему зову отъятого за отступничество Рая, звучащему мелосом данной нам на стойкость Родины.

Необходима лишь ясная, неотвлекаемая память о том, что смысл нашей жизни — любовь, суть наших трудов — любовь, и даже смерть — не смерть, если она во имя любви. Во имя Бога, который и есть Любовь.

Страшно? Да. Но не тоскливо. Потому как не впервой.

Смену цивилизационных эпох Русь — Россия переживали неоднократно: Киев, Орда, Москва, Петербург, СССР… И каждый раз через все ужасы и скорби, гнев и нужду переходных смут и порубежных раздоров проносили мы своё русское предназначение, сохраняли завещанное, выдерживали свой смысл. А затем непостижимо скоро, словно претерпевший страдания Иов, восстанавливали утерянное добро, приумножались числом и возносили хвалу Богу за всё ниспосылаемое.

Но была в прошлых испытаниях за нами порука, стояла сила, на которую прочно опиралась наша русскость — народные чёрные сотни, чёрные тысячи, миллионы. До последних времён была Россия страной крестьянской, и в этом-то крестьянстве, в косном его консерватизме и упёртой неизменности, спаянных из двухтысячелетнего хлеборобства и тысячелетнего Православия, хранились наша самобытность и наша самостоятельность. Проверенная историей мощь христианско-крестьянской культуры, духовное богатырство христолюбивой деревенщины покоили уверенность русского человека любого сословия и положения, любого образования и философского уклада в невозможности национального нашего растворения ни в Востоке, ни в Западе. А вот теперь…

Домирающая деревня не сможет более выставить ополченцев ни против плотского врага, ни против бесплотного. Разорённо-бесперспективная, она отступила, отжалась в южное Черноземье, опустынив центральную и северную Русь, запогостив былые выкосы и пахоты. А у нынешних огородников, фермеров и батраков атрофирован, за совхозные поколения изжит сам дух крестьянства-христианства — и реденькие поселковые храмы собирают на литургии десяток-другой немощных и убогих. Нет больше за нами той силы, деревня сама молит о спасении.

Мы теперь крайние. Страшно? Да. Но не тоскливо.

Потому что уже верим. Потому что уже знаем свободу, которая и есть вера: свободное действие в согласии с Промыслом. Ведь переболели мы уже, перестрадали своё блуждание из свободы-любви жизни в «осознанную необходимость» существования. Существования ради существования, существования для и во имя существования.

Кто «мы»? Ну, уж не те, кто порождён лишь «разделением труда на умственный и физический». Русская интеллигенция и западные интеллектуалы — да, понимающие, да, думающие, разумные. Условия появления общественного слоя «людей, профессионально занимающихся умственным, преимущественно сложным, творческим трудом, развитием и распространением культуры» и на западе Европы и на востоке вроде бы были одинаковы, время — близко. Более того, наша интеллигенция, выходящая из Петровской бюрократии, нянчилась иезуитскими и лютеранскими школами и лицеями, религиозно вскармливалась польско-киевской схоластикой, морально — слухами о французских «свободах, равенствах и братствах», она училась видеть окружающую Россию глазами итальянских художников, рассуждать о её благе немецкой философией, планировать английским экономизмом. Но! Но всё равно она так и не стала синонимом западноевропейского интеллектуализма. Не стала благодаря этой самой своей «принадлежности высокой нравственности» — своей корневой русскости, исходно-родовой православности. Сомневаясь, вольнодумствуя даже до богоборчества, а, точнее, протестуя против устроенного по всё тому же европейскому образцу синодально-государственного религиозного формализма, русская интеллигенция, соблазнясь «возможностью проявления своей воли на основе осознания законов развития природы и общества», по-полной испила всю желчь «своей воли» рабства антихристу, «в белом венчике из роз» поведшим страну всё убыстряющимся революционным шагом в ад.

Зато есть теперь у интеллигенции очень личный опыт переживания горько-вечного Евангельского сюжета: это сын, отделяясь в самохотение, забывает об отце, но отец-то ждёт сына всегда. Это человек в самолюбовании оставляет Бога, Бог же человека — никогда.

Русская интеллигенция собою в себе переболела-преодолела безумие прагматизма, и жертвенной кровью, скорбями и унижениями выстрадала, вымолила своё возвращение из утилитаризма. Теперь она уже верит зная.

И полнятся городские храмы до пределов, и сколько бы новых приходов ни регистрировали, и сколько б церквей ни восстанавливали, ни строили — городские храмы заполняются. И встают рядом с уже раскаявшимися даже не сомневавшиеся — а это и есть возвращение миру религиозного мышления. Пенсионеры и школьники, женщины и солдаты, молодожёны и ветераны, профессора и студенты, музейные работники и офисные служащие — храмы наполняются новым народом для созидания новой России. Потому-то и не тоскливо.


Комментарии 0
По времени
  • По времени
  • По популярности
Отправить (Ctrl+Enter)

Вам может быть интересно

все авторы